– И верно, пускай ползет, откуда пришел.

– Только бы не заходил в деревню, а выгон – не наше дело.

– Здорового, который может драться и смутьянить, известно, надо вязать… А такого дохлого вязать…

– Христианин как-никак…

– Ну да, как же! – заорал староста. – Придут по следам, узнают, что он был у нас в руках и мы его отпустили… Ты, умник, будешь тогда за меня отвечать? Свою спину подставишь под нагайку?

– Так я ведь не староста!

– Ну что ж, вязать, так вязать.

– Веревку бы надо…

– Ну-ка, сбегайте кто-нибудь, принесите…

– Кто там с краю – беги в деревню!

– Да пошевеливайся!

– У меня веревки нет…

– Пряслом, что ли, связать…

– А то и березовым прутом, ладно будет…

Осажденный заметил пролом в трухлявой изгороди.

Опираясь на свой костыль, он медленно шагнул туда и, преодолевая борозду за бороздой, пошел наискось полем по направлению к усадебным постройкам. Он направился туда, потому что дорога вела в ту сторону. Толпа следовала за повстанцем, советуясь и бранясь. Сзади кто-то кричал, чтобы он вернулся, другой – чтобы остановился. Но повстанец не остановился, и по мере того, как он приближался к усадьбе, толпа становилась все менее настойчивой. Только громче раздавался смех при виде неуклюжих движений беглеца. Кто-то из толпы бросил в него ком мерзлой земли. Угодил в спину. Другой попал в голову, и она склонилась еще ниже к земле. Его осыпали всяческими бранными прозвищами, но кричали издали и все больше и больше отставали от него.

Юноша добрался до задней стены сарая и прислонился к каменному столбу. Глаза его лихорадочно горели, и он, словно в тумане, видел крестьян, стоявших вдали и грозивших ему кулаками. Он отдыхал. Ветер сюда не достигал. Место, защищенное стенами, было тихое, спокойное и уютное. Сердце его не волновали сейчас ни печаль, ни скорбь, никакие земные тревоги.

Одно желание владело им – уснуть навеки.