– Пойду взгляну, не заметил ли кто-нибудь, и вытру кровь на крыльце.

– На кухне меня видел какой-то старик.

– Ну, это свой… Это повар, Щепан.

– И мужики видели, как я шел в усадьбу.

– Тоже не так страшно. Ну, сидите тихонько…

Она вышла из комнаты, унося фонарь. Страдалец прислонился спиной к стене и лишь теперь почувствовал всю свою немощность.

Муки будто только и поджидали эту минуту и накинулись на него, беспомощного, со всей своей беспредельной силой. Он взвыл от боли… Хотя в доме было уже темно, подернутые пеленой глаза его видели светлый квадрат окна, кисейные занавески, мебель; но он все еще не мог осознать того счастья, что его израненное тело находится под крышей, в стенах людского жилища. Как во сне, мелькали перед ним картины боя, бегства, леса, реки…

Скрипнула дверь. Послышались легкие шаги. В комнату вошла молодая хозяйка с фонарем. Она поставила его на стол и со смехом сказала:

– Растащили все, даже подсвечники. Остался только этот фонарь. Приходится сидеть с фонарем как в хлеву. Слыханное ли дело? Следы на крыльце я все-таки вытерла. Вы очень измучены?

– Да, у меня совсем нет сил.

– А куда вы ранены?

– Ран очень много… Я только чуточку отдохну… и сейчас же уйду.

– Так вот сейчас и уйдете? А куда это вы собираетесь идти, позвольте вас спросить?

– Нет ли здесь подвала, дровяного сарая или чердака, где бы я мог лежать под крышей. И укрыться бы чем-нибудь теплым… я очень озяб…

– Сейчас, сейчас…

– Я уже могу идти. Я отдохнул.

– Да, да, конечно…

Девушка поставила фонарь на стол и куда-то побежала. Она не возвращалась довольно долго. Раненый впал в непреодолимое оцепенение, в глубокую предсмертную дремоту. Он поминутно вздрагивал сознавая, что ему надо скорей уйти, во весь дух бежать отсюда, скрыться, – но не мог даже шевельнуть рукой, повернуть голову.